Протесты в Иране, начавшиеся в конце декабря с выступлений торговцев на тегеранском Гранд-базаре, быстро вышли за рамки экономического недовольства и превратились в общенациональный кризис, во многом благодаря вовлечению этнических регионов страны.
Изначально власти рассматривали протесты как ограниченную и управляемую реакцию на обвал национальной валюты и рост инфляции. Торговцы базара традиционно считаются одной из наиболее консервативных социальных групп, тесно связанных с государством. Это, по всей видимости, объясняет и редкий шаг верховного лидера Ирана Али Хаменеи, который впервые публично признал легитимность демонстраций, назвав их частью «традиционного союза» государства и базара.
Однако развитие событий оказалось неожиданным для властей. Протесты распространились более чем на 25 провинций и приобрели характер прямого вызова политической системе. По сообщениям правозащитников, силовое подавление сопровождалось гибелью более шести тысяч человек.
Ключевым поворотным моментом стало подключение к протестам этнических меньшинств. Иран — страна с населением около 93 млн человек, где примерно половину составляют персы, однако значительную часть населения представляют азербайджанцы, курды, арабы и белуджи. Исторически государственная политика — как при монархии Пехлеви, так и при Исламской Республике — рассматривала этническое разнообразие скорее как угрозу безопасности, чем как ресурс.
В отличие от протестов 2022–2023 годов под лозунгом «Женщина, жизнь, свобода», нынешняя волна поначалу развивалась преимущественно в центральных районах страны. Но ситуация изменилась после событий в курдских регионах. Первые выступления в январе начались в городе Малекшахи в провинции Илам, а последующий рейд силовиков в местной больнице, где находились раненые протестующие, вызвал широкий резонанс внутри страны и за её пределами.
Курдские политические силы отреагировали на насилие призывом к всеобщей забастовке, сознательно отказавшись от массовых уличных протестов. Такой подход, по мнению наблюдателей, стал попыткой выразить солидарность и одновременно снизить риск повторения масштабных репрессий, подобных тем, что имели место ранее. Забастовки привели к фактической остановке жизни в большинстве курдских городов.
Вслед за Курдистаном волнения охватили Белуджистан, где протесты вспыхнули после пятничных молитв и были подпитаны давними жалобами на религиозную и этническую маргинализацию. Иранский Азербайджан присоединился позже и более сдержанно — аналитики связывают это с более сильной интеграцией азербайджанцев в политические и силовые структуры страны, а также с азербайджанским происхождением самого Хаменеи.
Эксперты отмечают, что этнические регионы Ирана нередко относятся к протестным волнам с осторожностью, сомневаясь в том, приведут ли они к реальным изменениям. В то время как значительная часть протестующих в крупных персоязычных городах требует социальных свобод, экономических реформ и нормализации отношений с Западом, этнические меньшинства выдвигают дополнительные требования — децентрализацию власти, признание языковых и культурных прав, а также реальное участие в управлении государством.
Эти запросы десятилетиями объявлялись властями «сепаратизмом» и жестко подавлялись. Подобная риторика, по мнению аналитиков, повлияла и на часть оппозиции в изгнании, где этнические требования нередко воспринимаются как угроза территориальной целостности страны.
Особую обеспокоенность в этнических регионах вызывает рост популярности монархических лозунгов и фигура Резы Пехлеви — сына последнего шаха Ирана. Опубликованная его командой концепция переходного периода, по мнению критиков, предполагает сильную централизацию власти и фактически воспроизводит модель, против которой сегодня выступают протестующие.
Нынешние события, считают эксперты, показали, что протесты в Иране — это не только борьба против авторитарного управления, но и спор о том, каким должно быть будущее страны и кто будет включён в процесс принятия решений. В многонациональном государстве устойчивые изменения, по их мнению, вряд ли возможны без учёта интересов всех регионов и общин.
